Юрий Штенгель (yura_sh) wrote,
Юрий Штенгель
yura_sh

Грузенберг о деле Мясоедова.

Прочел воспоминания знаменитого адвоката Оскара Грузенберга, изданные в 1938 г в Париже.
Они безусловно заслуживают внимания. Распознал главу о печально известном деле полковника Мясоедова. В ней содержится ряд исключительно интересных деталей:

Полковник Мясоедов и братья Фрейберг.

В конце зимы 1907 года меня пригласили на защиту в виленском военном суде несколько лиц, обвинявшихся по ст. 102 угол. уложения — в принадлежности в сообществу, составившемуся с целью насильственного ниспровержения существующего строя и имевшему в своем распоряжении провезенные некоторыми из его сочленов взрывчатые вещества и оружие. Были найдены у них и тюки прокламаций.
Приехал в Вильну. Познакомился с делом. Навестил подсудимых. — Не понимаю ни дела, ни их…
Невежественные, не имеющие представления о партиях, о задачах, ими преследуемых. Двое сильно смахивают на рыцарей зеленой таможни: слишком типичны.
Спрашиваю про оружие, взрывчатые снаряды. — Отговариваются полным незнанием, предполагают недоумевающе: должно быть подбросили...
Пришел день суда. Дело слушается при закрытых дверях. Прочли обвинительный акт. Началось следствие. Главнейшие свидетели обвинения —незначительные агенты охранного отделения — не явились. Неявка формально, законна: проживают в другом судебном округе. Те, что явились, пустяковы и серы.
Защита — нас несколько (помню, ковенского присяжного Поверенного В. П. Шипилина, талантливого и милого) - ставит свидетелям вопросы для проформы и не слушает на них ответа.
Знаем заранее, что ответы будут такие же пустопорожние, как и наши вопросы. И те, и другие — словно легкий всплеск в заброшенном колодце — еле доходят до сознания.
Читают, вперемежку с допросом свидетелей, протоколы обысков, осмотров отобранного. Читают показания не явившихся свидетелей.
Ползет, быстро нарастая, скука, — опасный враг судебной работы. Опасный потому, что влечет за собою равнодушие и к подсудимым, и к истине.
— Сейчас пойдет интересное, шепчет, бросив взгляд в список свидетелей, товарищ-сосед.
— Сейчас жандармский офицер Мясоедов — свидетель «доброй славы» моего подзащитного: хорошо знает его по Вержболову.
Появляется Мясоедов.
Он дает прекрасную аттестацию вызвавшему его подсудимому.
У защиты зарождается надежда: авось, удастся добыть у него полезное для всего дела. Начинаем осторожно, словно ступаем босыми ногами по битому стеклу. Раньше, чем перейти к важным вопросам, надо схватить, уразуметь характер свидетеля. Вопросы идут от общего к частному, от безразличного к важному, постепенно суживаясь, — с таким расчетом, чтобы, в случае провала, интересы защиты пострадали в маловажных пунктах. По ответам складывается, такое впечатление: скорее хитрый, нежели умный: старательно целится, но как раз, когда спускать курок, теряет прицел; несмотря на рыхлость, легко возбудим; говорит более того, чем хочет, и именно то, чего не хочет; чем-то обижен.
Можно, стало быть, сузить круг вопросов и смело перейти — с большими шансами на успех — к главным. Защита ставит их быстро и решительно:
— Проходили ли по вашим спискам наличные подсудимые?
Мясоедов горделиво: «Я служу по железнодорожной полиции, а не по охране».
— Именно потому, что вы стоите во главе п о г р а н и ч н о г о пункта жандармской полиции, у вас обязательно ведутся политические списки. Итак, проходили ли у вас такие-то, и какова их характеристика.
Мясоедов: «Но, ведь это служебная тайна, и я не вправе ее открывать».
Защита ссылается на. решение Сената по делу редактора московской газеты Казецкого и просит председателя обязать свидетеля дать ответ.
Удивительное сенатское решение. Оно состоялось в наиболее реакционное время не только у нас, но и во всей Европе: в эпоху борьбы по делу Дрейфуса с ее печальным судебным зрелищем, когда генералы отказывались отвечать на важнейшие вопросы суда, прячась за служебную тайну, а некоторые даже за «даму под вуалью». Как раз в это время у нас, в России, проходит решение исторической ценности. Привлеченный по обвинению в клевете, редактор Казецкий вызвал, в качестве свидетелей, офицеров, входивших в составе суда чести по делу жалобщика. Ссылаясь на устав дисциплинарный, свидетели отказались от дачи показания о том, что происходило в закрытом заседании суда. Лишенный, таким образом, свидетелей, обвиняемый был осужден за клевету. Дело перешло в Сенат. Доклад был поручен А.Ф. Кони, приложившему к нему не только талант, но благородную настойчивость и большой служебный такт. Под его влиянием, обер-прокурор запросил мнение военного министра. Юрисконсульт министерства Лохвицкий написал блестящее заключение, в котором признал, что пред интересами правосудия должны склониться все остальные. Военный министр Куропатки разделил эти соображения. Сенат преподал, что суду в его поисках истины не должна преграждать путь пресловутая служебная тайна. Однако, с передачею в 1906 г. в суды политических дел, это разъяснение скоро было обращено в павлинье перо. Редко кто из гражданских судей с ним считался. Не считался с ним — увы! — и Сенат.
Только в военных судах встречались еще строгие законники, признававшие.для себя обязательным преподанное Сенатом разъяснение.
Таким законником оказался, и наш председатель. Он признал уважительною ссылку на дело Казецкого.
— Если я не устраняю вопроса защиты, значит, он законен, и относится к делу. Потрудитесь на него ответить. Защитник спрашивает: проходили ли по вашим спискам наличные подсудимые.
Мясоедов, с минуту поколебался… Затем, его, будто прорвало — и понеслись бурным потоком разоблачения, одно другого неожиданнее. Задаю вопросы решительнее.
— Нет, не проходили. Кой кто из них в подозрении по контрабанде, но политических среди них — ни одного.
— Вы, вот, говорите — ни одного. Однако, нашли же у них тюки с прокламациями, оружие, взрывчатые вещества…
Мясоедов со смёшком: — Нашли! И у меня могли бы найти.
— Ничего не понять: объясните.
— Игра простая. Кой кому из подсудимых агенты охраны сдали тюки для тайного провоза, не говоря об их содержимом, а другим — подбросили оружие и взрывчатые вещества при обыске.
— Кто же это сделал? Ваши люди?
— Мой люди таким делом не занимаются. Здесь работали, люди ротмистра Пономарева, под его руководством. Он приезжал сюда.
— Вы--сказали, что и у вас могли .бы найти взрывчатые вещества, прокламации. Как понять эти слова: как стилистический, оборот, или, как факт?
— От скуки мы, вержболовцы, ездим часто в Эйдкунен. Езжу и я. У меня там за долгие годы, службы, в Вержболове немало знакомых. Раз как-то, возвращаясь поздним вечером из Эйдкунена, я обнаружил в своём автомобиле взрывчатые снаряды и литературу. Это. совпало с периодом работы здесь ротмистра Пономарева. Не заметь я вовремя, ошельмовали бы и меня.
— Какой кому интерес навлекать ложное обвинение на вас, начальника жандармского отделения?
— Для того, кто хотел бы. Меня заменить. — большой интерес.
— У кого же, по вашему, такая охота?
— Да все у того же ротмистра Пономарева.
— Это какой Пономарев? Не бывший ли студент Петербургского Горного Института?
— Тот самый...
Я вспомнил рассказ профессоров Л.И. Лутугина и В.И. Баумана о том ликующем усердии, с каким бывший студент Пономарев производил у них обыск.
Прокурор предложил было два-три поверочных вопроса, но вскоре, махнув безнадежно рукою, оборвал допрос. Председатель распорядился о занесении в протокол показания Мясоедова целиком. Судьи сидели сконфуженные и оскорбленные.
Процесс лежал в грязи, и всех тяготило ощущение чисто физической брезгливости. Скорее бы уйти и хорошенько вымыться. Весь конец судебного следствия прошел как-то вскачь.
Прокурор хмуро, не глядя на судей, поддерживал обвинение. Защита чувствовала, что судьи дошли до той высоты душевного напряжения, за которого начинается быстрый спуск. Она ограничилась осторожным указанием, что в веселой комедии, скомпонованной жандармским ротмистром, судьям и подсудимым предназначались одинаково трагические роли: одним — наложить кару без вины, другим нести безвинно ее муку.
Суд оставался долго в совещательной комнате. Не о судьбе подсудимых шла речь: оправдание было, конечно, вне спора. Вырабатывалось особое постановление. Суд не только оправдал всех подсудимых, но и постановил об обнаруженных действиях жандармской власти сообщить министру внутренних дел.
Слушание дета при закрытых дверях не помешало печати уделить внимание приговору и особому постановлению суда. Реагировала на этот процесс и Государственная Дума.
Прошло, месяца два-три.
Вечером, на приеме клиентов, вошел ко мне в кабинет полный штатский. Автоматически указав на стул, предложил ему стереотипный вопрос: «Чем могу служить»?
— Вы меня не узнали... Я — Мясоедов… Свидетель...
Я вгляделся: сильно, осунувшееся лицо, испуганные глаза.
— Простите — не узнал. Штатское платье так меняет военных... Да к тому же не довелось с вами познакомиться; видел вас на расстоянии.
— Не только платье меня изменило, — еще больше меня изменило горе. Вы, говорили, а председатель вас поддержал, что перед судом не может быть служебной тайны. Между тем, мой министр нашел, что, отвечая на ваши вопросы, я нарушил служебный долг. Меня лишают должности начальника вержболовского жандармского отделения и предлагают перевод на северо-восток. Ухожу совсем — в отставку. Все равно, через несколько месяцев меня выживут... Вы не знаете, что такое охранка. Это — осиное гнездо... Я наступил на него — и мне никогда не простят. Перейди я к революционерам, соверши тяжкое преступление — мне бы простили его скорее, нежели данное на суде показание. Нет, оставаться: на службе мне немыслимо. Помогите устроиться в банке или в каком-нибудь промышленном деле.
— Я огорчен, что невольно причинил вам зло. Готов все сделать, — но смогу и сумею немногое: у меня мало, связей в финансовом и торгово-промышленном мире.
Мясоедов стал сумрачен и, видимо обиженный, круто . сменил просьбу на укоризну:
— Конечно, я для вас не человек.. Ненавистный жандарм — и только. Вы должны, однако, помнить, что, не будь ваших вопросов, мне не пришлось бы вас просить.
— Я ответил, что не чувствую себя виноватым: я исполнял обязанности защитника'; он — долг свидетеля. Не откказываюсь хлопотать, но лишь предупреждаю о вероятной неудаче. Просил его наведаться через несколько дней.
Я стал усиленно хлопотать. К сожалению, безуспешно: мешала не столько прежняя служба сколько неподготовленность его для ответственной должности. Предоставить мелкую — стеснялись.
Мясоедов снова зашел ко мне. Я огорчил его сообщением о неудачах, — и мы расстались на том, что, если что найду, напишу. Писать не пришлось, так как ничего для него не нашел.
Миновало четыре с небольшим года. Я прочел в газетах, что Мясоедов снова на службе по жандармскому корпусу и откомандирован в распоряжение военного министра. Через несколько месяцев после того, в одной из вечерних газет появилась заметка, недвусмысленно приписывавшая Мясоедову шпионаж. Мясоедов, в отместку газете, совершил грубое насилие над редактором. Через 2-3 дня председатель комиссии Государственной обороны, член Государственной Думы А. И. Гучков повторил в газетном интервью тоже обвинение. А еще через несколько дней дрался на дуэли с вызвавшим его Мясоедовым, чем признал беспочвенность своего обвинения: шпионы, надо полагать, не принадлежат к категории дуэдеспособных, — с ними не дерутся.
Мой чисто логический вывод нашел неожиданно фактическое, подтверждение со стороны лица, компетентность которого вне спора.
Во второй половине мая, в связи с порученным мне генералом А.А. Поливановым делом одной почтенной военной семьи, состоялась консультация, в которой, кроме меня, участвовал Главный. Военный Прокурор А.С. Макаренко, меня рекомендовавший.
По окончании делового обсуждения, когда беседа перешила на общие темы, А.А. Поливанов, в то время Помощник Военного Министра, обратился к генералу Макаренко:
— Кстати, Александр Сергеевич, как ваше расследование? Допросили Александра Ивановича (Гучкова)?
А.С. Макаренко сумрачно ответил: «Допросил... Ничего не дал... Ни одного факта».
Когда А. А. Поливанов ушел, А. С. Макаренко, несколько раздосадованный, объяснил мне:
— Это мы про Мясоедова. Еще до данного мне поручения был запрошен Главный Штаб. Генерал. Беляев затребовал все секретные сведения: ничего, что могло бы подтвердить пли хотя бы объяснить в отдаленной степени кампанию против Мясоедова. Запросили Департамент Полиции: тоже ни одного штриха. После этого Военный Министр возложил руководство расследованием на меня. Я назначил для производства его, под моим наблюдением, М.Н. Палибина. [М.Н. Полибин — начальник законодательного отдела Главного Военно-судного Управления. Обширные юридические познания и строгая корректность снискали ему и в военно-судебной среде общие симпатии. По аттестации сослуживцев, он был назначен в 1917 г. Временным Правительством членом Главного Военного Суда.] Мы ждали показания А.И. Гучкова с нетерпением. И. что же?
— Полное разочарование. Ничего конкретного, фактического — одна лишь ссылка на свое убеждение и на какие-то сведения. От кого же он скрывал факты и имена? — Кому он боялся их доверить? — Главному военно-прокурорскому надзору? Главному Штабу? Наконец, если допустить, что А.И. Гучков связал себя неосторожно словом, то он мог и должен был заставить, во имя. важных государственных интересов, говорить того, кто, связав его словом, прячется сам и прячет доказательства к изобличению изменника. То же и с журналистами. Очевидно, они .черпали свои сведения или у А.И. Гучкова, или из того же источника, что и он.
На мое указание — с чего бы стал А.И Гучков взводить напраслину на неведомого ему человека, А. С. Макаренко ответил:
— Должно быть, кто-то ловко наплел ему. — После показания Мясоедова в военной среде у него появилось немало врагов. Гучков легко поверил — и в политической борьбе с Сухомлиновым торопливо использовал.
Через два года с небольшим разразилась война. Всякий, старался, хоть чем-нибудь, облегчить страдания тех, кто на фронте. В числе других работал и я над снаряжением поезда с подарками от петербургской еврейской общины. Зашел как-то в магазин офицерского общества, что на Большой Конюшенной. В дефилировавшей в разных направлениях толпе столкнулся с полковником Мясоедовым. Он поклонился, остановил меня. Несмотря на чиесть с половиною лет прошедшие со дня появления его в моем кабинете, он мало изменился: только обрюзг и как-то потемнел. С неприятной усмешкою пробурчал он, протягивая руку:
— Перед судом не может быть тайн... Так, что ли? Сколько горя принес мне тот проклятый процесс.
— Что делать... Теперь вы должны чувствовать себя удовлетворенным: ведь, обе газеты, против вас выступавшие, взяли назад обвинение, ответил я — и, воспользовавшись давкою, отошел с поклоном.
Через несколько Месяцев Мясоедов связался в моем сознаний в один узел с напрасной гибелью двух человек.
II.
Это было во второй половине февраля 1915 года. Вечером, в приемные часы, вошел ко мне в кабинет товарищ прокурора ковенского окружного суда А.Г. Фрейнат. Не сколько раз до того, при своих приездах в Петербург, он посещал меня но делу одного близкого ему лица. Всегда спокойный, выдержанный он бы сильно взволнован:
— У меня большое горе... Третьего дня арестован мой брат Оттон Генрихович. Только сегодня от одного из его бывших сослуживцев по Министерству мне удалось узнать, что его обвиняют в -государственной измене. На фронте арестован по обвинению в шпионаже полковник Мясоедов. К его делу примешивают брата; он просит принять его защиту.
Я живо вспомнил Кишинев, процесс об еврейском погроме, Отобое Присутствие Одесской судебной палаты, судейцев — и среди, них жизнерадостную, энергичную фигуру судебного следователя по особо важным делам Оттона Генриховича Фрейната. В русском либеральном обществе, и еврейском населении высказывалось против него недовольство: вел пристрастно дело, стараясь затемнить виновность должностных лиц в погроме. Все, однако, отдавали должное его трудолюбию и недюжинной работоспособности. После процесса он был назначен товарищем прокурора, а через несколько лет перешел в Петербург, в министерство внутренних дел чиновником особых поручений при министре.
— Мне удалось, — продолжал А.Г. Фрейнат, — узнать, что главной уликой против брата приводится то обстоятельство, что представляя, незадолго до войны, свое министерство на выставке в Петербурге полицейских и военных собак, он давал некоторым иностранным делегатам объяснения на немецком языке. Ссылаются также на то, что, выйдя в начале войны в отставку, сделался членом правления нескольких акционерных обществ, которые, будучи русскими, имели крупными акционерами немцев.
Я выразил надежду, что все разъяснится, — и брату не потребуется защиты.

Продолжение
Tags: воспоминания, дело Мясоедова, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments