Юрий Штенгель (yura_sh) wrote,
Юрий Штенгель
yura_sh

Categories:

“Как же после этого не быть 1-му марта?” Л.Н. Толстой

6 марта 1880 г в Киеве по приговорам военно-окружного суда были повешены М.П. Лозинский и И.И. Розовский.

Лозинский Мелентий Платонович родился в 1856 году в семье сельского священника. Был добровольцем на сербо-турецкой войне 1876 года, получил ранение. Затем призван в русскую армию, с 1879 – унтер-офицер, батальонный писарь. Распространял среди солдат прокламации. Раскрыт, при обыске нашли прокламации Народной Воли, призывающие отобрать землю у дворян и передать ее народу. Во время конвоирования в тюрьму, без кровопролития разоружил охранника, бежал. Был пойман и 23 февраля 1880 г. приговорен военным судом к смертной казни.

В тот же день в том же суде рассматривалось дело Иосифа Розовского и Ивана Родионова.

18 декабря 1879 г., после наклеивания прокламаций Народной воли на железнодорожной станции под Киевом был задержан Иван Родионов. В прокламациях говорилось о покушении на Александра II 19 февраля (взрыв поезда). На следствии Родионов показал, что получил их от студента университета Розовского. При обыске на квартире Розовского были найдены литографированная программа Народной Воли, запрещенное стихотворение Некрасова "Пир на весь мир" и несколько револьверных патронов. Розовский отрицал принадлежность программы и патронов и членство в революционной организации, а Родионовна суде отказался от данных против него показаний, хотя и проявлял раскаяние в преступлении. Тем не менее, на основании этих улик оба подсудимых были приговорены к смертной казни через повешение. Ивану Родионову было 18 лет, Иосифу Розовскому - 20. По законам Российской империи они были несовершеннолетним (до 21-года), и по статье 146-й Уложения о наказаниях могли быть казнены только за повторное преступление.

Генерал-адьютант П.С.Ванновский, временно исполнявший обязанности киевского генерал-губернатора и командующего Киевским военным округом заменил смертную казнь для Родионова шестилетними каторжными работами на заводах

Несправедливость и жестокость приговоров произвели тягостное впечатление на общество. Известны воспоминания о последних часах и казни приговоренных, оставленные содержавшимся в этой же тюрьме Кандыбой.
http://feb-web.ru/feb/tolstoy/texts/selectpr/vsk/vsk-474-.htm

Они неточны в части выдвинутых обвинений и деталей приговора, но послужили источником для Льва Николаевича Толстого, описывающего казнь в романе “Воскресение”. Вот что он писал Н. Н. Ге: “Письмо вашего приятеля Кандыбы, или, скорее, рассказ, удивительное. Оно на меня произвело страшное впечатление, и я, если он позволит, почти целиком помещу этот рассказ от лица одного из моих персонажей. Как же после этого не быть 1-му марта?”
http://www.levtolstoy.org.ru/lib/sb/book/1910/page/201

“Воскресение”
http://www.levtolstoy.org.ru/lib/sb/book/1805/page/277

- В тюрьме, куда меня посадили, - рассказывал Крыльцов Нехлюдову (он сидел с своей впалой грудью на высоких нарах, облокотившись на колени, и только изредка взглядывал блестящими, лихорадочными, прекрасными, умными и добрыми глазами на Нехлюдова), - в тюрьме этой не было особой строгости: мы не только перестукивались, но и ходили по коридору, переговаривались, делились провизией, табаком и по вечерам даже пели хором. У меня был голос хороший. Да. Если бы не мать, - она очень убивалась, - мне бы хорошо было в тюрьме, даже приятно и очень интересно. Здесь я познакомился, между прочим, с знаменитым Петровым (он потом зарезался стеклом в крепости) и еще с другими. Но я не был революционером. Познакомился я также с двумя соседями по камере. Они попались в одном и том же деле с польскими прокламациями и судились за попытку освободиться от конвоя, когда их вели на железную дорогу. Один был поляк Лозинский, другой - еврей, Розовский - фамилия. Да.
Розовский этот был совсем мальчик. Он говорил, что ему семнадцать, но на вид ему было лет пятнадцать. Худенький, маленький, с блестящими черными глазами, живой и, как все евреи, очень музыкален. Голос у него еще ломался, но он прекрасно пел. Да. При мне их обоих водили на суд. Утром отвели. Вечером они вернулись и рассказали, что их присудили к смертной казни. Никто этого не ожидал. Так неважно было их дело - они только попытались отбиться от конвоя и никого не ранили даже. И потом так неестественно, чтобы можно было такого ребенка, как Розовского, казнить. И мы все в тюрьме решили, что это только, чтобы напугать, и что приговор не будет конфирмован. Поволновались сначала, а потом успокоились, и жизнь пошла по-старому. Да. Только раз вечером подходит к моей двери сторож и таинственно сообщает, что пришли плотники, ставят виселицу. Я сначала не понял: что такое? какая виселица? Но сторож-старик был так взволнован, что, взглянув на него, я понял, что это для наших двух. Я хотел постучать, переговориться с товарищами, но боялся, как бы те не услыхали. Товарищи тоже молчали. Очевидно, все знали. В коридоре и камерах весь вечер была мертвая тишина. Мы не перестукивались и не пели. Часов в десять опять подошел ко мне сторож и объявил, что палача привезли из Москвы. Сказал и отошел. Я стал его звать, чтобы вернулся. Вдруг слышу, Розовский из своей камеры через коридор кричит мне: "Что вы? зачем вы его зовете?" Я сказал что-то, что он табак мне приносил, но он точно догадывался и стал спрашивать меня, отчего мы не пели, отчего не перестукивались. Не помню, что я сказал ему, и поскорее отошел, чтобы не говорить с ним. Да. Ужасная была ночь. Всю ночь прислушивался ко всем звукам. Вдруг к утру слышу - отворяют двери коридора и идут кто-то, много. Я стал у окошечка. В коридоре горела лампа. Первый прошел смотритель. Толстый был, казалось, самоуверенный, решительный человек. На нем лица не было: бледный, понурый, точно испуганный. За ним помощник - нахмуренный, с решительным видом; сзади караул. Прошли мимо моей двери и остановились перед камерой рядом. И слышу - помощник каким-то странным голосом кричит:
"Лозинский, вставайте, надевайте чистое белье". Да. Потом слышу, завизжала дверь, они прошли к нему, потом слышу шаги Лозинского: он пошел в противоположную сторону коридора. Мне видно было только смотрителя. Стоит бледный и расстегивает и застегивает пуговицу и пожимает плечами. Да. Вдруг точно испугался чего, посторонился. Это Лозинский прошел мимо него и подошел к моей двери. Красивый был юноша, знаете, того хорошего польского типа: широкий, прямой лоб с шапкой белокурых вьющихся тонких волос, прекрасные голубые глаза. Такой цветущий, сочный, здоровый был юноша. Он остановился перед моим окошечком, так что мне видно было все его лицо. Страшное, осунувшееся, серое лицо. "Крыльцов, папиросы есть?" Я хотел подать ему, но помощник, как будто боясь опоздать, выхватил свой портсигар и подал ему. Он взял одну папироску, помощник зажег ему спичку. Он стал курить и как будто задумался. Потом точно вспомнил что-то и начал говорить: "И жестоко и несправедливо. Я никакого преступления не сделал. Я... " В белой молодой шее его, от которой я не мог оторвать глаз, что-то задрожало, и он остановился.
Да. В это время, слышу, Розовский из коридора кричит что-то своим тонким еврейским голосом. Лозинский бросил окурок и отошел от двери. И в окошечке появился Розовский. Детское лицо его с влажными черными глазами было красно и потно. На нем было тоже чистое белье, и штаны были слишком широки, и он все подтягивал их обеими руками и весь дрожал. Он приблизил свое жалкое лицо к моему окошечку: "Анатолий Петрович, ведь правда, что доктор прописал мне грудной чай? Я нездоров, я выпью еще грудного чаю". Никто не отвечал, и он вопросительно смотрел то на меня, то на смотрителя. Что он хотел этим сказать, я так и не понял. Да. Вдруг помощник сделал строгое лицо и опять каким-то визгливым голосом закричал: "Что за шутки? Идем". Розовский, очевидно, не в силах был понять того, что его ожидало, и, как будто торопясь, пошел, почти побежал вперед всех по коридору. Но потом он уперся - я слышал его пронзительный голос и плач. Началась возня, топот ног. Он пронзительно визжал и плакал. Потом дальше и дальше, - зазвенела дверь коридора, и все затихло... Да. Так и повесили. Веревками задушили обоих.
Сторож, другой, видел и рассказывал мне, что Лозинский не противился, но Розовский долго бился, так что его втащили на эшафот и силой вложили ему голову в петлю. Да. Сторож этот был глуповатый малый. "Мне говорили, барин, что страшно. А ничего не страшно. Как повисли они - только два раза так плечами, - он показал, как судорожно поднялись и опустились плечи, - потом палач подернул, чтобы, значит, петли затянулись получше, и шабаш: и не дрогнули больше". "Ничего не страшно", - повторил Крыльцов слова сторожа и хотел улыбнуться, но вместо улыбки разрыдался.

Литература:
1. Н.А. Троицкий безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866-1882 гг.
2. Эдельман М. Очередная жертва дискриминации и произвола
http://www.jew.spb.ru/ami/A208/A208-51.htm
3. Сватиков С.Г. Евреи русском освободительном движении
http://www.pseudology.org/Narodovoltsy/Glava_4.htm



Tags: история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments