Юрий Штенгель (yura_sh) wrote,
Юрий Штенгель
yura_sh

Бурцев в Крестах

Начало: 1917. Бурцев в Петропавловской крепости.

В Крестах я очутился сразу в иных условиях, чем в Петропавловской крепости, и в совершенно иной среде. Меня поместили не в обычной тюрьме, а вместе с другими политическими в больнице. Там было шесть камер, в каждой по 4-5 человек. Днем двери камеры не запирались и заключенные могли свободно сноситься друг с другом. Свидания со знакомыми тоже были легче, чем в крепости.
Среди заключенных я встретил бывшего директора Департамента Полиции Белецкого, бывшего министра Внутренних Дел Хвостова, человек пять монархистов, осужденных по делу Пуришкевича, имена некоторых из них — полк. Винберга, Шабельского и др. впоследствии печально прогремели заграницей. Вскоре к нам из Петропавловской крепости привезли бывш. Министра Юстиции Щегловитова, бывшого Военного Министра Сухомлинова, затем участников Временного Правительства Коновалова, Авксентьева, Смирнова, Третьякова, Рутенберга, Пальчинского, Терещенко. Впоследтсвии прибыли к нам ген. Болдырев, Пуришкевич и другие.
Какое поразительное разнообразие в биографиях, в характерах, во взглядах у всех этих лиц, поме-щенных в одне и те же камеры большевиками!
Когда меня привезли в Кресты, — было вечером, — сидевшие задавали вопрос, как я встречусь с Белецким, Хвостовым и др. Но я наперед знал, что надо встретиться без вражды и, что прошлое есть прошлое, а что у всех нас мрачное настоящее, что теперь/И есть много, о чем поговорить нам всем, как о чем-то общем. Я встретился с ними без какой-либо вражды, и мы скоро заговорили с полным доверием друг к другу.
Затем в Кресты привезли Сухомлинова. Он сильно волновался, как его встретят и специально как встречу я его. Я понимал трудность его положения и знал, что остальные заключенные хотели встретить его очень холодно. А некоторые решили с ним даже не разговаривать. Поэтому, когда Сухомлинов вошел к нам в камеру, я первый пошел к нему навстречу и сразу старался установить прямые, невраждебные отношения, чтобы не создавать в тюрьме для человека еще новой тюрьмы. Также мы потом встретили и Щегловитова.
Внутри камер у нас был общий внешний мир, а у некоторых между старыми враждующими между собою лицами установились вполне доверчивые и близкие отношения.
Белецкий был директором Департамента Полиции в 1910—14 г.г. В эти годы я был заграницей и занимался разоблачениями провокаторов. Все эти годы мы вели между собою систематическую борьбу. Я разоблачал и опубликовывал его агентов, а он старался их спасать и боролся со мной. И вот теперь мы вместе встретились в тюрьме в одной и той же камере. Наши кровати стояли рядом. Мы могли говорить о чем угодно, и когда в камере ночью наступала тишина, и все засыпали, я с Белецким садились рядом и вспоминали то, что у него в Петрограде было в Департаменте Полиции, а у меня в Париже в редакции «Будущего».
0 прошлом мы говорили, как о чем-то таком, что умерло и должно быть похоронено, т. е. с спокойствием исследователей-историков.
Эти мои тюремные беседы с Белецким доставляли мне величайшее удовольствие. Из них я тогда убедился более, чем когда-либо раньше, что моя борьба с провокацией из Парижа причинила большие неприятности правительству и била его по самому больному его месту. В моих разоблачениях, оказалось, не было никаких ошибок.
Белецкий один из первых учел уроки прошлого, понял, что в старом режиме было пережито, он сознавал, что к этому Россия никогда более не вернется и над многим поставил крест. По своему прошлому он был болыпой службист, чиновник, но безусловно умный работник, пробивший себе дорогу своими силами, искренний человек и добросовестно относился к своей службе.
Все это делало его в свое время особенно опасным врагом. Теперь в Крестах я его встретил тогда, когда старое, чему он служил, для него самого рухнуло не только на улице, но и в душе.
Все это не только давало нам общую почву для разговоров и воспоминаний, но все это нас, старых врагов, сблизило. Когда я выходил из тюрьмы, я очень тепло с ним простился и сохраняю о нем и теперь во многих отношениях теплые воспоминания.
<...>
К вечеру наши камеры обыкновенно запирались. но под различными предлогами можно было звонить, и сторожа отпирали нам камеры. Этим мы пользовались, чтобы и ночью из одной камеры переходить в другую. Когда камеры были заперты, и мы могли надеяться, что никакие неожиданные большевицкие ревизоры не придут, мы собирались компаниями.
Были добыты карты, и вот вечерами, при закрытых камерах, начинали играть в винт или в преферанс. Играли чаще всего Авксентьев, Белецкий, Сухомлинов, Терещенко, Хвостов и Пальчинский. Я в карты не играл, но очень часто ходил вокруг стола, заглядывал в чужие карты и, в качестве пятого, ненужного, игрока, давал советы, как играть.
Иногда я спрашивал своих сокамерников, что 6ыло с ними — год тому назад, полтора, два года. Ответы были таковы, что они показались бы бредом, если бы их кто-нибудь предсказал за год перед тем: в одной камере очутились Бурцев и Белецкий, Авксентьев и Хвостов. Да тут еще под боком с нами были Щегловитов и Терещенко!
По поводу чьих-то именин (кажется, Хвостова) мы устроили «беспартийный» обед.
Бывшие сановники и мы, эмигранты, сидели за одним столом, и нас одновременно воодушевляли несколько общих пожеланий и надежд: борьба с большевиками и возрождение России.
Мы сумели протащить к себе в камеру фотографический аппарат и были сняты группами. Я лично вывез карточку, снятую с меня и с моего приятеля Ф., посещавшего меня в тюрьме. Сколько я помню, у других остались целые группы.
Tags: воспоминания, история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments