?

Log in

No account? Create an account
Борис Никольский об истории создании Союза Русского Народа - Yura Shtengel's Journal
October 14th, 2011
08:05 pm

[Link]

Previous Entry Share Next Entry
Борис Никольский об истории создании Союза Русского Народа
Читаю книгу Бориса Никольского «Сокрушить крамолу» (Сост., предисл. и примеч. Д. И. Стогова. / Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2009). В ней есть интересные ранее неопубликованные дневниковые записи этого неординарного человека, одного из основателей и видного члена Русского Собрания и Союза Русского Народа. Присутствуют и ранее опубликованные в журнале «Красный архив» фрагменты. Поразительна научная «добросовестность» составителей. Запись от 3 июля 1907 г. приведу полностью, выделив жирным шрифтом восстановленные мною части. Особо отмечу, что запись посвящена истории основании СРН, потому допущенные умолчания особенно показательны. Угольные скобки и многоточия из книги. Жирным шрифтом части дневника, восстановленные по публикации в журнале «Красный архив» № 2 (63) 1934.

3 июля 1907 года, вторник. Дифтерит прошел, а все материалы для занятий на даче. Жара и духота такая, что читать нет сил, да и мысли все еще плохо сосредоточиваются. Жена уже начала дезинфекцию квартиры, дня через четыре думаю собраться на дачу. Что делать? Я вздумал записать кое-что и выбрал для начала предмет, который никому, кроме меня, полностью не известен, а между тем имеет большую историческую важность. Я расскажу, как начался «Союз русского народа».
Дело было в октябре 1905 года. Приехав завтракать к Богдановичу, с которым я тогда еще не был особенно близок, я встретил у него в числе других гостей несколько москвичей в русском платье — хоругвеносцев, как мне объяснили хозяева. О хоругвеносцах я тогда почти ничего не слыхал и не представлял себе ничего политического в их организации. Их главою мне показался Стволов — бойкий, ловкий, говорун, несколько театральный, но способный оратор и, по всем признакам, большой плут. Кроме Стволова помню Минаева, Анофриева, Александрова — еще нескольких. Оказалось, хоругвеносцы приехали депутациею к Государю от стотысячной московской добровольной охраны, привезли прелестную икону работы Гурьянова в удивительно изящном окладе и адрес в ларце с десятками тысяч подписей. За иконой и адресом кто-то из них ездил на дом и вскоре, до завтрака, привез и то и другое. И адрес, и ларец, и икона мне чрезвычайно понравились, а хоругвеносцы заинтересовали. Еще более заинтересовала их добровольная охрана. Ничего тогда еще не зная в деле организаций, плохо различая, что правда, что ложь, я верил всему, ибо все мне было ново, все было необычайно, как детям, впервые слушающим сказку. Хоругвеносцы врали, репетируя то, что должны были повторять везде. Рассказывали, как их много, как они сильны, как благодаря им все хорошо и крепко в Москве, как им прискорбна идущая из Петербурга смута и как они хотят ободрить Царя, внушить ему твердость среди окружающей его крамолы. Для меня эти речи, московские мещанские ухватки рассказчиков, несомненно русский характер их приемов, единомыслие с нашими взглядами целой могучей народной организации, ее таинственность и бесшумность — легко сказать: сорганизовать 100 000 человек, да так, что о них никто и не говорит, и не слышит! — все это производило чарующее впечатление. Но самое главное для меня была их простонародность. В Петербурге я знал «своих»: это был сплошь интеллигентный круг, это были люди образованные, нередко глубоко просвещенные, убежденные, но бездейственные, не организаторы, даже не руководители, а больше наблюдатели, ищущие чего-то крупного, массового, к чему бы можно было примкнуть, но дрожжами быть не способные. Для этого круга я сам был дрожжами и чувствовал, до какой степени в Петербурге только мной и сильна эта закваска. Спрос на меня был громадный, и мое влияние только начиналось. Но я все время не чувствовал под собою живой простонародной почвы. Что она есть, я в том не сомневался; но где она — не знал; соприкосновения не было. И вдруг — живое соприкосновение! Понятно, что я верил, как мальчишка. А хоругвеносцы, разом смекнув и то, что я человек нужный, и то, чем мне всего более угодить, начали хвастать, ругать Петербург, рассказывать небылицы в лицах о Москве. Увлекло это все меня и заинтересовало до крайности. Я был в тот же день у Игнатьева и рассказал ему о своем знакомстве. Игнатьеву страшно захотелось посмотреть и ларец, и адрес, и образ, и людей. А сами хоругвеносцы у Богдановича напросились быть у меня до обеда в тот же день со своим, как они выражались, «главным» — Полторацким. И точно, ко мне приехали Стволов, Минаев, Полторацкий — помнится, только трое. Я передал им желание графа их видеть в тот же вечер — они назавтра ехали к царю, — а кроме того, повел длинный разговор. Говорил Стволов, отчасти Минаев; Полторацкий молчал, как немой, только смотрел на меня своими умными, красивыми глазами гипнотизера, изредка опуская их или переглядываясь со своими. Те смотрели на него во все решительные моменты беседы, как бы следя за впечатлением или спрашивая указаний. Но и помимо этих переглядываний было ясно, что он их руководитель, а может быть, и глава. Говорили мы долго. Я воодушевился, говорил горячо, долго, довел их всех до слез, и думаю, что слезы были не притворные. Затем Стволов и Минаев ушли, а Полторацкий, хоть и заговоривший под конец, но все же очень бесцветно, остался. И вот он своим тихим голосом, тише чем вполголоса, со своею красивой и тихой улыбкою, со своими гипнотизирующими глазами, с удивительным даром заговорщицкого слова, начал говорить о добровольной охране, о необходимости учредить ее в Петербурге, а затем и в других городах, о необходимости всю Россию охватить сетью таких же союзов и о том, что все зависит от того, кто станет во главе этого дела. Он говорил, что народ тверд, что бы ни говорили, что весь простой народ с нами заодно, но что интеллигентных независимых сил не хватает. Вся задача, по его словам, найти круг энергичных и твердых интеллигентных людей, которые создали бы тайный союз, стали во главе дела и повели народ за собою. Революционеры так и делают, но народу они чужие. Развратить народ они могут, но вести за собою — никогда. Наконец, он умолял меня стать в Петербурге во главе этого дела и объединить тех, кто сможет быть полезным. Москву-де он берет на себя.
Я был в полном смысле очарован его речами. Столько было тут верного, сильного и умного, что слабое, странное и несколько неясное для меня тонуло в хорошем без остатка. Мне и в голову не пришло спросить его, кто он сам, чем занимается и т. д. Доверие хоругвеносцев казалось мне достаточным, так как я тогда понятия не имел, что такое хоругвеносцы на самом деле и как изумительно умеют они совмещать благочестие, набожность, делишки, благотворительность, попойки, патриотизм, митрополита и сыскное отделение, великого князя и мелкое ростовщичество, страх перед градоначальником — тогда еще обер-полицмейстером — и смелость перед Царем и министрами. Теперь эта порода людей мне хорошо известна; но она уж отживает, сыграв свою роль, и получает новый характер в недрах «Союза русского народа». Прежде они шли в церковные старосты и этим немного подкрепляли свои кассы, жертвуя притом, иногда не меньше, чем наворовали, только без той наживы и процентов, которые получили. Теперь они стали паразитами «Союза», пропитав его насквозь денежною нечистоплотностью. «Союз» завшивел с самого начала, и нелегко будет очистить его от этой пакости. Прав был Полторацкий, что всего важнее с самого начала стать во главе «Союза» чистым людям. Но возвратимся к Полторацкому. Я восхитился им насквозь. Вот, думалось мне, самородок! Вот он, московский мещанин, скромный титан, вот та почва, на которой мы стоим, живем и строим! Даже ненавистные мне приемы заговорщика, манера говорить обиняками и недомолвками, страсть к загадочности, таинственности, клятвам и клятвенным союзам, рекламно-террористический слог, зловеще недосказанное хвастовство — все, что мне так отвратительно было со дней студенчества в радикально-революционных кружках, что в моих глазах свидетельствовало о неделовом характере предприятий, о затеях втемную, безо всякого плана и положительного расчета в основании, — все это мне казалось извинительным, невольными слабостями, приемами, бессознательно усвоенными от неприятеля. Словом, я был начисто обморочен и, так сказать, давал под векселя без справки о кредитоспособности. Однако положительно не понравилась мне та быстрота, с которой он в меня уверовал и их манер Наполеона, желавшего делить вселенную с Александром, предлагал мне всю Россию, на себя оставляя только Москву. «Ему обещает полмира, а Францию только себе». Не понравился и тот клятвенный тайный союз, который он мне с ним предлагал. Все это я отклонил, объявил, что к роли руководителя не гожусь, что простонародья не знаю, говорить с ним не умею, что для этого нужны другие люди, а не я, и пр. Все это ему, видимо, понравилось, и он стал мне говорить, что у него есть уже кружки — среди извозчиков, на Калашниковой, на каком-то заводе на Выборгской и т. д. — но тут уж я сразу понял, что он все врет. Однако несомненный природный ум, талант гипнотизера, своеобразный, простонародный дар слова, блестящие способности агитатора, — все это мне показалось слишком ценным, чтобы оставлять его без испытания. Я спросил его о деньгах — оказывается, деньги только будут, но зато будут разом и сами собой. Однако у добровольной охраны, оказалось, нет ни гроша. Я спросил его о связях, о знакомствах — никого ни в какой среде, по крайней мере, такого, кого бы он мне мог назвать. Знает Трепова да был у Богдановича. Однако и это мне показалось объяснимым: он-де должен быть в тени, должен быть известен только своим. В результате я подумал: а пусть-ка попробует в Петербурге — может, что-нибудь и выйдет у него. Еще весной — или даже осенью — был у меня несколько раз Майков с проектом каких-то бессмысленных народных дружин, безо всякой организации, но с уставом. Знал я, что все упование Майкова возложено на рыбника Баранова, мясника Андреева и купца Аборина. Подумал я о Пурышеве. Вспомнил, наконец, синодального миссионера Арсения — дикого, даже выпивающего человека, но фанатика, сильно действующего на простой народ. Направил я Полторацкого к Пурышеву, Баранову, Майкову и поручил разыскать миссионера иеромонаха Арсения. Со своей стороны обещал взять его в «Кружок русских студентов» и в «Русское собрание». «Собрание» даст помещение, «Кружок» даст сотрудников. У Полторацкого даже глаза загорелись: купцы, монах, студенты — да это все! И точно, я убедился сразу, что человек он деловой. Был он у Пурышева, но успеха не имел. Не понравились друг другу. Зато от Баранова был в восторге. Майкова видел и сразу верно оценил: золотой, мол, человек, но ни к какому делу не годен. От Голицына залу получил, но тот пригласил в «Совет» всех хоругвеносцев. Но самое главное — сыскал Арсения, который оказался уже целым архимандритом и со всею своей обителью вступил в союз с Полторацким. Этот успех решил все дело. Арсений немедленно явился в Петербург, повидался со своими друзьями и знакомыми и собрал первое зерно «Союза». Полторацкий процвел. Что касается Голицына, то Полторацкий сразу верно оценил его, признав трусом и петербургским чиновником, которому кроме своей карьеры на все в мире наплевать. Однако на Голицына я повлиял и помещение было предоставлено. И вот собрались в «Русском собрании» Полторацкий, Баранов со своими молодцами, Арсений со своими знакомыми, Майков с товарищами и все желающие на собрание. Собралось довольно много, был подъем духа. Полторацкий пришел как в чаду, счастливый и гордый. Вы, мол, мне дали все: Майкова, Баранова, Арсения, помещение — теперь дайте студентов. В четверг, помнится, повел я Полторацкого в «Кружок». Познакомил его, сам держался в стороне. Были там Пурышев, покойный Пахомов, Колесов, еще кто-то из купечества. Предоставили Полторацкому слово. Говорил он недурно о народной добровольной охране, одушевлял студентов очень горячо и привлекал их к пропаганде, но приемы его были слишком грубы для молодежи. Однако многие записались в его союз. Вот тут-то и произошел эпизод, раскрывший мне глаза. Во время перерыва подходит ко мне Пахомов — хохочет: «Ну, батюшка, поздравляю вас — нарвались!» — «Что такое?» — «Да ведь это сыщик, Ваш Полторацкий!» — «Что за чепуха!» — «Помилуйте, сам сказал». — «Кому? Как?» — «Да вот Александру Васильевичу». Иду к Колесову. Сидят с Пурышевым и хохочут. Оказывается, что им, купцам, особенно Колесову, Полторацкий сразу показался подозрителен. Не свой, не купец. И вот Колесов скромнехонько к нему подсел, обещал содействовать пропаганде в купечестве, а потом и спрашивает: «А вы сами чем торгуете?» — «А я, — говорит, — ничем не торгую». — «А, служите; что же, у большой фирмы какой-нибудь? Или приказчиком?» — «Нет, — говорит, — не приказчиком». — «Так конторщиком?» — «Нет, я на государственной службе». — «А где же именно?» — «Да я в канцелярии генерал-губернатора». — Все стало ясно. Этот Полторацкий был просто сыщиком московской генерал-губернаторской канцелярии, обморочившим и меня, и нескольких других людей, в частности опытного губернатора — И. Н. Соколовского. Ловок замечательно, московскую мелкую купеческую ухватку усвоил удивительно, способностей огромных — ну, и смел. После оказалось, что он отъявленный жулик и весьма на руку нечист по денежной части. Проворовался по службе и был выгнан. А раньше подбил студента Лихача на растрату нажертвованных денег. Лихач застрелился, а Полторацкий только пострадал по службе.
Однако возвращаюсь к союзу. Создание Полторацкого и Арсения было своевременно. Состоялось два или три собрания. Примыкало простонародье, рабочие, приказчики, извозчики, банщики. Скоро стало тесно в «Русском собрании». Послали телеграмму Государю, где говорили о 1500 собравшихся (было не более 350). <…Все отбросы «Русского собрания» ринулись в этот союз. Тут оказался некий доктор Дубровин — противное, грубое животное, на которого никто не обращал внимания. В Союзе он оказался единственным зажиточным интеллигентом. Помешанный на желании играть роль, он заискивал у всех, старался изо всех сил и был выбран председателем. Общий тон хвастливости, лжи, чего-то нравственно ненадежного сразу оттолкнул от этой шайки все, что было почище умственно и нравственно. Но я все время говорил, что раз мы сами не в состоянии собирать серую публику, то не должны другим мешать, а даже содействовать. Правда, гнусное животное Дубровина туда пускать не следовало; надо было с самого начала стать во главе дела. Но я думаю, что тогда Союз не сделал бы своего дела. Историю в перчатках не делают. Дубровин, конечно, гнусный паразит, ничего никогда не делавший и ничего не умеющий сделать, но он зато никому не мешал. Союз рос до сих пор, как лавина; ему и нужны были Дубровины. Теперь чувствуется, что Дубровин уже не нужен. > Мне кажется, что назревает время нам становиться во главе дела. Нужен дух инициативы. Прогулки со знаменами недостаточны. Нужна политическая деятельность. Конечно, не <…дураку> Пуришкевичу ее вести; а и он в своем роде был полезен.

Tags: , ,

(1 comment | Leave a comment)

Comments
 
[User Picture]
From:yura_sh
Date:October 19th, 2011 03:53 am (UTC)
(Link)
Powered by LiveJournal.com