?

Log in

No account? Create an account
О тюрьме Петропавловской крепости. - Yura Shtengel's Journal
August 13th, 2006
02:06 pm

[Link]

Previous Entry Share Next Entry
О тюрьме Петропавловской крепости.
Последнее время много читал о народовольцах. Почему-то считал, что условия содержания политических заключенных в пореформенной России были сравнительно мягкими. А ужасы царской тюрьмы – советской агиткой. Но это не так, условия стали цивилизованными только при Николае II.

В воспоминаниях А.Ф. Кони о деле Веры Засулич приведен любопытный документ о результатах проверки условий содержания в Петропавловской крепости товарищем прокурора с.-петербургского окружного суда Платоновым (лето 1877). Вот отрывок о подследственном (еще не осужденном !) дворянине Дическуло:

“Дическуло помещался в особом карцере, недавно устроенном под воротами, рядом с паровым котлом, в котором нагревается вода для прачечной. Обвиняемый был в одном арестантском, в высшей степени грязном белье, без сапог и без пояса, и был в столь сильном нервном возбуждении, что товарищ прокурора едва мог несколько успокоить его и заставить говорить факты без восклицаний. Вначале же он только отрывочно кричал: «Г-н прокурор!.. Посмотрите! Ведь это самая варварская пытка!.. Возможно ли это в христианском государстве» — и т. д. и действительно, помещение, в котором содержался Дическуло, представлялось в высшей степени антигигиеническим. В течение каких-нибудь 5—7 минут, что товарищ прокурора осматривал этот карцер и соседний с ним, ему самому два раза делалось дурно. Температура в одном из них, где содержался сначала Цицианов, а потом Бобков, была приблизительно около 35°, света — никакого, смрад и сырость так велики, что товарищ прокурора с трудом мог себе представить возможность дышать в них даже и несколько часов; на полу — нечистоты от испражнений и другие продукты разложения, в которых завелись даже черви; «параш» в течение суток совсем не было, а потом поставлены, но открытые, и за все время со¬держания там заключенных ни разу не очищались. То обстоятельство, что Дическуло оставался здесь живым в течение четырех полных суток, объясняется, по мнению товарища прокурора, единственно тем, что обладая достаточной физической силой, он выбил форточку в дверях карцера и через нее дышал в коридорчик, составляющий темное преддверие к этим карцерам. По словам Дическуло и соседа его Цицианова, температура, которую товарищ прокурора застал в этих карцерах, — ничто в сравнении с той, какая была в первые дни, когда карцеры будто бы искусственно нагревались.”

А вот воспоминания узников самого страшного, Алексеевского равелина Петропавловской крепости, 1882-1884 гг

Н.А.Морозов: “На следующий день была страстная суббота. Утром нам дали по два стакана чаю в накладку и с французской булкой, на обед суп, жареного рябчика и пирожное, на ужин суп и чай с новой булкой…
Но вот прошла ночь и наступило утро “светлого христова праздника”, и, вместо чаю с булкой, нам принесли железную кружку с кипятком и кусок черного хлеба. На обед дали, вместо супа, еще тарелку кипятку, в котором плавало несколько капустных листиков и немного разваренной гречневой крупы вместо каши. В нее при нас же положили полчайной ложки масла, а вечером на ужин принесли еще тарелку кипятку с несколькими капустными листиками…
— Как жалко,— простучал мне на ночь Тригони,— что я не доел вчера всего принесенного. Я страшно голоден. Неужели и далее так будет? На этой пище жить нельзя.
Но так было и в следующий день и во все следующие за ним. Разница была лишь в том, что, вместо гречневой разваренной крупы, по воскресеньям нам давали пшенную, а по средам и пятницам, вместо полчайной ложки скоромного, клали в нее столько же постного масла.
Через несколько дней у нас обнаружились обычные результаты голода. Каждую ночь снились самые вкусные яства и пиры, и с каждой неделей худело тело. Месяца через два мои ноги стали, как у петуха, толще всего в коленях. Ребра все показались наружу. У других товарищей было то же.
— Но ведь это пытка!— простучал мне раз Тригони.— Очевидно, они хотят, чтобы мы запросили у них помилованья и выдали все, что можем.
И это было несомненно так. Все время нас не выпускали из камер, никаких прогулок не полагалось. Мы были заперты, как в гробницах. На вопрос одного из нас о книгах смотритель ответил, что здесь не полагается никакого чтения.
Еще через несколько недель у меня на ногах показались мелкие красные пятна, и левая ступня стала пухнуть. У других товарищей тоже появились опухоли на ногах. Это была цынга. Когда опухоль дойдет до живота, мы должны умереть. С самого первого дня своего привода, или, скорее, переноса сюда, я не разговаривал со смотрителем, сопровождавшим жандармов при каждом их входе к нам, лично отпиравшим и запиравшим наши двери, унося ключ с собою. Я не хотел слушать от него “ты”.
Но когда нога достаточно распухла и опухоль, поднимаясь с каждой новой неделей, дошла до колена, я сделал вид, что рассматриваю ее, когда он отворил дверь. Он подошел и взглянул.
— Пухнет? — спросил он.
— Да,— ответил я.
Он отвернулся и ушел.
Я уже знал, что у других был доктор и прописал им какое-то лекарство, и потому не удивился, когда на следующее утро ко мне вошел тот же смотритель в сопровождении старого генерал-лейтенанта, который, как я потом узнал, был доктором Вильмсом, единственным врачом, пользовавшимся доверием для входа к нам. А смотритель, о котором я здесь говорю, был знаменитый по своей старательности и жестокости жандармский капитан из кантонистов Соколов, который на заявление одного из нас о недостаточности пищи ответил:
— Я тут не при чем. Когда мне велели дать вам рябчиков и пирожное, я их вам дал, а если прикажут ничего не давать, то я и это исполню.
Доктор осмотрел мою ногу и ушел, ничего не сказав. На следующее утро к обеду мне дали ложку сладкой жидкости желтого цвета с железистым вкусом. Это было противоцынготное средство. Но оно не помогло, нога продолжала краснеть и пухнуть и, наконец, стала однородно толстой от таза до ступни, совсем как бревно, представляя страшный контраст с другой ногой, еще тонкой, как у петуха. Доктор вновь пришел, и мне стали приносить кружку молока, показавшегося мне самым вкусным напитком, который я когда-нибудь брал в рот.
Опухоль стала падать и месяца через два почти прошла. Явился вновь тот же доктор, осмотрел, и на следующий день мне не дали ни молока, ни раствора железа.
Через неделю на моих ногах вновь появились пятна, опять началась опухоль ног и стала подниматься все выше и выше. Я снова как бы ненарочно показал ее смотрителю, но он спокойно пробормотал:
— Еще рано.
И лишь месяца через три, когда нога опять стала походить на бревно, он вызвал доктора, и мне снова прописали железо и молоко.
Я опять стал медленно поправляться, и месяца через три или четыре (я давно потерял счет месяцев) снова все отняли. То же было и с другими. Началась у всех цынга в третий раз уже на третий год заточения, а у меня к ней прибавилось еще и постоянное кровохарканье.
...Цынгу я инстинктивно лечил хождением, хотя целыми месяцами казалось, что ступаю не по полу, а по остриям торчащих из него гвоздей, и через несколько десятков шагов у меня темнело в глазах так, что я должен был прилечь. А начавшийся туберкулез я лечил тоже своим собственным способом: несмотря на самые нестерпимые спазмы горла, я не давал себе кашлять, чтобы не разрывать язвочек в легких, а если уж было невтерпеж, то кашлял в подушку, чтоб не дать воздуху резко вырываться……”

М.Н.Тригони: “Клеточников начал болеть цингой и, кроме того, катаром кишок; доктор поил его микстурами. Дурное питание и сырое помещение между тем делали свое дело. Все мы начали болеть цингой. У обладающих менее здоровым организмом цинга осложнилась другими болезнями. У Морозова началось кровохарканье. У Фроленко открылась рана на боку. Удостоверившись в цинге, доктор назначал всем, кроме Клеточникова, то же, что назначил Лангансу. Кроме того, доктор рекомендовал движение. Для некоторых движение по камере при цинге было возможно, но стоило остановиться на одном месте, немедленно ноги затекали и ощущалась сильная боль. Проходил месяц-полтора, и у тех, у кого был более здоровый организм, темно-красные пятна начинали исчезать, десна и зубы укреплялись; тогда молоко тотчас же отбиралось; доктор следил за этим зорко.
В течение года с месяцами обед наш состоял из оловянной миски мутной жидкости, в которой плавали несколько микроскопических кусочков жил и зеленых обрезков кислой капусты, и маленькой тарелочки гречневой кашицы, приготовленной в виде жидкого клейстера, на котором плавало несколько капель сала, от которого несло запахом сальной свечи. На ужин давали те же щи, с тою лишь разницею, что в них отсутствовали кусочки жил. Это в скоромные дни; в постные же дни, т. е. в среду и пятницу, давали гороховый суп, или, лучше сказать, намек на гороховый суп, так как это была зеленоватая вода с очень незначительным количеством шелухи гороховой, и кашу, в которой только слышался запах постного масла. Некоторые в течение всего времени, когда давалась эта пища, питались почти только ржаным хлебом и квасом, так как есть пищу не было физической возможности. Но для тех, кто приневоливал себя есть обеды, так и для тех, кто не был в силах делать это, результат подобного питания на здоровье в скором времени отразился одинаково”.

Д-р Вильмс, рапорт от 4 декабря 1882 года, № 18: “У содержащегося в № 18 Алексеевского равелина арестанта (М.Фроленко) развилась цынга в столь сильной степени, что истощение арестанта вследствие постоянных цынготных кровоизлияний принимает угрожающий для жизни арестанта характер, а потому считаю необходимым, при недействительности исключительно врачебных средств, отпускать сказанному арестанту для поддержания сил по полбутылке молока ежедневно”.
Д-р Вильмс, рапорт от 20 декабря 1882 года: “У содержащегося в камере № 10 Алексеевского равелина арестанта (Н.Морозов) снова начала развиваться цынга, осложненная в настоящее время поражением сочленения правой стопы с голенью, а потому счита необходимым отпускать сказанному больному арестант для поддержания действия соответствующих врачебных средств, еще по полбутылке молока в сутки”.
Д-р Вильмс, рапорт от 10 июля 1883 г.: “Содержащийся в камере № 6 Алексеевского равелина арестант (Н.Клеточников), вследствие сильнейшего разрыхления и изъязвления десен цынгою, не может есть черного хлеба, а потому считаю необходимым отпускать сказанному арестанту, вместо отпускаемого ему черного хлеба, по одному фунту белого хлеба в сутки”.
П.С.Поливанов: "В большом коридоре умер Клеточников. За месяц перед смертью он стал требовать, чтоб ему дали молока и белого хлеба. Он не вставал уже с постели и не в силах был есть ту отвратительную пищу, которая и была одной из причин, если не единственной, вызвавшей цынгу. Между тем, Клеточников указывал на ту несообразность, что заставляют есть постное и в то же время как будто хотят лечить его от цынги. Когда ему было отказано, он стал голодать. Дней через 8 Соколов силою заставил его есть при себе и два дня подряд заходил к нему в камеру после раздачи обеда, садился и говорил:
— Ешь; не уйду, пока не будешь есть. Когда же Соколов перестал стоять у него над душой, Клеточников снова начал голодать и не принимал пищи 11 дней, после чего ему дали и белый хлеб и молоко. Но было уже поздно, и недели через две он умер.
Д-р Вильмс, рапорт от 6 августа: “Сим честь имею всепокорнейше просить распоряжения Вашего Превосходительства об отпуске содержащимся в № 8 (М.Ланганс) и 19 (М.Тетерка) Алексеевского равелина арестантам независимо от отпускаемого им молока, еще по три стакана чаю в сутки, так как арестант, содержащийся в № 8, по роду своей болезни требует усиленного питания, арестант же, содержащийся в № 19, страдая изнурительной лихорадкой с поносом, не может принимать никакой пищи и не может пить ни воды, ни квасу”.

П.С.Поливанов: “Баранников уже не вставал с постели и не мог отвечать на мой стук. Он был уже при смерти, и его стоны разрывали мне сердце. Тот, кто сам не бывал в подобных условиях, едва ли может себе представить, какая это адская мука знать, что рядом с тобой, отделенный только стеною, мучается в агонии твой товарищ, может быть, твой близкий, дорогой друг, одинокий, беспомощный, лишенный возможности перед смертью увидеть хоть один любящий взгляд, услышать хоть одно теплое слово, и ты бессилен чем-нибудь облегчить его страдания. Ужасно, ужасно! Это доводило меня до исступления, и я бегал по камере, как дикий зверь в клетке.
Дней через восемь Баранников умер. Я помню, его стоны разбудили меня в 3 часа утра, и я уже не мог более заснуть. Он стонал часа полтора подряд. Жандармы шушукались в коридоре, часто подходили к дверям и заглядывали в стеклышко, но не входили к нему. Наконец он стал стихать, стихать и совсем замолк. Прошло минут пять, и вдруг снова раздался стон, пронзительный, протяжный, и сразу резко оборвался. Все было кончено. В шесть часов при обычном утреннем обходе в № 14 зашел Соколов и сейчас же вышел.
Н.А.Морозов: "Клеточников решил пожертвовать собою за нас и отказался от пищи, чтобы умереть. Мы отговаривали его, но он остался тверд.
В первый день Соколов сказал ему:
— Твое дело есть или не есть.
Однако через неделю голоданья, вероятно получив инструкцию свыше, он явился к нему, как всегда в сопровождении жандармов, и накормил его насильно теми же щами и кашей, как и нас. Результат получился тот, какого и можно было ожидать: через три дня Клеточников умер от воспаления кишок.
Но он достиг своей цели. Через три дня к нам явился новый генерал-лейтенант и обошел всех. Я принял его за доктора и разговаривал, как с таковым, но он оказался товарищем министра внутренних дел Оржевским. На следующий день нашу более чем двухлетнюю пытку прекратили и стали давать, кроме лекарств, мясной суп и кашу с достаточным количеством масла и чай с двумя кусками сахару, и тех, кто мог ходить, хотя и волоча ноги, стали выводить, и всегда по ночам до рассвета, на прогулку во внутренний двор здания а для чтения дали по Библии и “Жития святых”. Но было уже поздно. Мои товарищи один за другим умирали, и через месяц из числа двенадцати, перешедших со мной в равелин, осталось в живых только четверо: я, Тригони и Фроленко да еще безнадежно помешанный Арончик."
Более подробно http://www.narovol.narod.ru/petropavl.htm

В 3-м томе книги М.Н. Гернета “История царской тюрьмы” приведен список поступивших в Алексеевский равелин в 1860-1882 гг, всего 19 человек. В 1884 г узники были переведены в новую тюрьму в Шлиссельбургской крепости.
Вот он:
1. Бейдеман Михаил, заключен без суда по царскому указанию в1861 г, через 20 лет сошел с ума и переведен в казанскую психиатрическую лечебницу
2. Нечаев Сергей, поступил в 1873 г. после предательства Мирского условия были ужесточены, вскоре в 1882 умер от истощения
3. Мирский Леон, поступил в 1880, пошел на сотрудничество с властями, выдал план побега Нечаева, переведен в Трубецкой бастион в 1883.
4. Ширяев Степан, поступил 1880, умер 1881
5. Михайлов Александр, поступил 1882, умер 1884
6. Колодкевич Николай, поступил 1882, умер 1884
7. Фроленко Михаил, поступил 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, освобожден 1905
8. Исаев Григорий поступил 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, умер там 1886
9. Клеточников Николай поступил 1882, умер 1883
10. Баранников Александр, поступил 1882, умер 1883
11. Арончик Айзик, поступил 1882, сошел с ума, переведен в Шлиссельбург 1884, умер там 1888
12 Морозов Николай, поступил 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, освобожден 1905
13 Ланганс Мартын, поступил 1882, умер 1883
14 Тригони Михаил, поступил 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, отправлен на Сахалин 1902
15. Тетерка Макар, поступил 1882, умер 1883
16 Иванов Игнатий , поступил 1882, сошел с ума переведен в казанскую психиатрическую лечебницу
17 Попов Михаил, поступил с карийской каторги в 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, освобожден 1905
18 Щедрин Николай поступил с карийской каторги в 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, в 1896 переведен в Казанскую психиатрическую лечебницу
Примечательная деталь, на Каре он содержался, прикованным к тачке. Тачка была доставлена вместе сним. После починки которой, он вновь прикован к ней на несколько месяцев.
19. Поливанов Петр, поступил 1882, переведен в Шлиссельбург 1884, на поселение 1902

Ослабление режима происходило постепенно, под давлением заключенных. В знак протеста против условий содержания заключенные кончали жизнь самоубийством. Либо как Егор Минаков (ударил доктора) или Ипполит Мышкин (бросил в смотрителя тарелкой) сознательно совершали проступки, за которые полагалась смертная казнь. Казнены в 1884,1885 гг в Шлиссельбурге.

Большой резонанс во всем мире вызвала Карийская трагедия, когда в женской каторжной тюрьме на Каре в ноябре 1889 покончили собой Сигида, Калюжная, Смирницкая и Ковалевская. Их поддержали узники мужской тюрьмы, 14 человек приняли яд, оказавшийся недейственным. При повторной попытке умерли Калюжный и Борохов. Подробнее об этом в следующий раз.

Tags:

(8 comments | Leave a comment)

Comments
 
[User Picture]
From:domohozjayka
Date:August 13th, 2006 10:33 am (UTC)
(Link)
Несомненно, их медленно убивали. Знаете, где сейчас похожие условия?
[User Picture]
From:yura_sh
Date:August 13th, 2006 11:00 am (UTC)
(Link)
Надеюсь, что нигде и от цинги и истощения люди в российских тюрьмах не умирают. Хотя переполненность камер и туберкулез в начале 21 века позор, веротно, не меньший.
Да и смерти Атгериева, Радуева и Исламова выглядят подозрительно.

Просто в последнее время уж очень часто стали идеализировать конец 19-го века.
[User Picture]
From:domohozjayka
Date:August 13th, 2006 11:08 am (UTC)
(Link)
Да, на пожизненном. Остров Огненный.
А вот похожий карцер мне описывал Женя Пашнин году в 80-м, значит - действие происходило в 70-х годах. Разница лишь в том, что карцер был ледяным. Все время ледяным, кроме часа-полутора, когда он раскалялся от большой трубы отопления. Лёд моментально таял и человек дышал этим горячим паром. Потом труба остывала и всё (включая человека) заледеневало.
[User Picture]
From:yura_sh
Date:August 13th, 2006 11:15 am (UTC)
(Link)
Ужас какой...
[User Picture]
From:domohozjayka
Date:August 13th, 2006 11:42 am (UTC)
(Link)
Это не совсем конец 19-го, кажется.
[User Picture]
From:yura_sh
Date:August 13th, 2006 12:06 pm (UTC)
(Link)
Я неудачно выразился. Подразумевал конец царствования Александра II и царствование Александра III
[User Picture]
From:khmelev
Date:August 20th, 2006 10:48 am (UTC)
(Link)
Я в декабре 84 года сидел в карцере в Крестах, когда температура на улице была минус 20-25. Там было большое "окно" из стекляных блоков, между которыми чудовищно сквозили мелкие щели. Пришлось выдергивать вату из маленькой подушечки, которую выдавали на ночь, и затыкать дырки. Никакого отопления не было - одна труба (стояк?), замурованный в стене и лампочка, до которой можно было дотянуться, чтобы погреть руки.
Свою одежду отобрали, дали тоненькую робу. Кормежка через день. На день шконка пристегивается к стене. Ходи по камере и думай.
From:(Anonymous)
Date:September 21st, 2009 06:56 am (UTC)
(Link)
privet eto y toliy
Powered by LiveJournal.com